"Таба Циклон" как "Genaration П" 00-х (эссе)


М. Б. Солодкий

Бывает так, что книга, которая по всем своим «параметрам» претендует на гимн поколения / века / эпохи, оказывается этими самыми поколениями, веками и эпохами просто незамеченной. Почему это происходит, сказать сложно. Толи информационный шум на момент выхода книги был «не о том», толи книга вышла не из-под того пера… Бывает, правда, что потом все становится на свои места, и очередной автор, как в свое время гонимая из десятков издательств Маргарет Митчелл, получает Пулитцеровскую премию и имя в веках. А бывает, что книга есть. И время прошло, чтобы можно было книгу оценить. А истинного признания — нету.


Так получилось и с книгой, по которой можно изучать поколение «миллениалов» и которая вполне могла стать своеобразным «Generation П» о детях 90-х — 00-х. Но не стала. Мы говорим о книге Даниила Шеповалова «Таба Циклон» (18+, если что!). Юморист, сценарист и глянцевый автор Даня Шеповалов, который в 2009 году занял второе место в голосовании «Самый влиятельный интеллектуал России» (по версии OpenSpace), уступил (что примечательно!) лишь Виктору Олеговичу, при этом уступил лишь в результате какого-то хитрого пересчета голосов редакцией OpenSpace в последний день голосования. На литературном же Олимпе Даня отстал от крестного отца русского постмодерна бесконечно. Его очень серьезный роман «не зашел» в литературу: знавшая Даню по «Дневнику ослика Феди» и «Самому честному гороскопу» Интернет-тусовка серьезность книги не оценила, а не интернетовские читатели узнать и оценить творчество Даниила, видимо, просто не смогли. Информационный шум в литературе того, уже далекого 2006 года был немножко «не о том». В общем, и шум не тот, и перо не то. И гениальная книжка стала достоянием лишь самых искренних поклонников Даниила, а также примкнувших к ним любителей матерого постмодернизма. В остальной же своей части читающая Россия ставит на ней обычно штамп «ГРАФОМАНИЯ» и на том штампе собственно успокаивается.

Штамп в какой-то мере заслуженный. Если графомания — это писать не для читателя, а для себя, то «Таба Циклон» — это графомания. По меткому выражению одного из рецензентов «Таба Циклон» на литпорталах Рунета, эта книга как если «рассказана из-за спины», а не в глаза читателю. У читателя, считает данный рецензент, возникает стойкое ощущение, что он ее «подслушал». С этим трудно поспорить. Именно это чувство возникает при чтении, но именно это чувство и… подкупает в конечном итоге. Ведь в своем романе Даниил матерно и со вкусом выстебывает идею «смерти автора», но главной фишкой романа, самым главным стебом становится при этом «смерть читателя» — в том смысле, что автору ощутимо безразличны все те интерпретации его работы, широкий простор для которых он читателю дает. Утверждая жизнь автора (он у Даниила вообще проникает в мир своих героев), Даня невольно наступает читателю на горло. И нужно иметь адское читательское терпение, чтобы читать роман, ощущая ногу Дани на своем кадыке. Если взять чужую метафору, то роман нужно «подслушать». Что-то объяснять Даниил не спешит. Читатель оказывается очень-очень неважен. Не это ли не дало книге занять свое место в пантеоне шедевров? Какому автору читатель простил далеко не показное пренебрежение?

«А что могло дать?» — спросите меня вы. «Многое!» — скажу я вам. Например, сюжет, чем-то отправляющий к мыслям о «Над пропастью во ржи». При этом с такими психоделическими ходами, как если вы смотрите картину «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», которую снял почему-то никто иной, а Квентин Тарантино. Мог дать фирменный черный юмор автора. Чего стоит только сцена самоповешания Папаши Грез, мимо которого дети проходят с фразой "Мы, пожалуй, не будем тебе мешать". Или этот диалог:

Мужчина, вам чего? — спросил уставший голос из-за кассы.
Мне?.. Мне, пожалуйста, чтобы все на свете стали счастливыми, чтобы люди дружили между собой, чтобы не было боли, скуки и страдания, чтобы…
Семьдесят пять рублей, — оборвала его продавщица.

Могла дать Великая Поэтичность романа. Метафоры столь яркие, кричаще точные и сочные, что их порой хочется потрогать руками… Подумайте, сколь великий поэт написал это!

Она стоит за дверью холодным осенним утром, а я бросаюсь в нее кусками своего сердца, как снежками, но никак не могу попасть, и они расплываются красными пятнами на кирпичной кладке вокруг нее, а она все стоит и смотрит, пока мое сердце не заканчивается и вместо него не остается долгая щемящая пустота, которую хочется поскорее заткнуть чем-нибудь острым...

Или это

Ночью видимое пространство сужается, ночью бежишь быстрее. Холод щекочет сердце. Я слышу, как в журчащем ручье с мелким каменистым дном идут на нерест хлесткие полосатые окуни, подстегиваемые жаждой их живучей оранжевой икры выбраться наружу. Жесткие чешуйки обезумевших от желания рыб трутся друг о друга; о камни, покрытые рыжим железным налетом; о затвердевшие глиняные следы трактора, в которых стынет ледяная вода, отражающая звезды. Мне кажется, что кто-то бежит за мной. Я оборачиваюсь, но там никого нет: лишь несколько гигантских зонтиков тревожно покачиваются рядом с дорогой…

А сколь пророчески в середине 00-х, еще не уставших от засилия гаджетов, звучит фраза про сотовый телефон:

Телефон я не могу оставить, потому что у нас его нет, — сказала та. — Это очень неприятно, когда кто угодно может позвонить в любой момент. Отвратительное ощущение.

А еще эту книгу, как какой-нибудь «Хазарский словарь», вполне себе можно читать с любой главы, что сделал я, когда читал ее в первый раз. К книге обязательно захочется вернуться в уже предложенной автором хронологии. И как и все гениальные книги, забыть ее не получится.